Николас был от природы вежлив и умел искусно обходить острые углы, благодаря чему на него возложили еще одну обязанность — успокаивать разгневанных драматургов. Но более всех неистовствовал мистер Роджер Бартоломью.

— Вы слышите меня, Николас?

— Слышу, слышу.

— Безобразие!

— Вы же продали пьесу труппе.

— Это не дает «Уэстфилдским комедиантам» права портить мой текст! — завизжал Бартоломью, дрожа от негодования. — В последнем акте чаще других слышен ваш голос. Я писал монологи не для того, чтобы их произносил какой-то там суфлеришко!

Николас только улыбнулся в ответ. Говорить обидные вещи в пылу ссоры — обычное дело для людей театра, и Николас просто пропустил слова Бартоломью мимо ушей, положил руку на плечо драматурга и ласково проговорил:

— Ваша пьеса великолепна, мистер Бартоломью.

— Я в курсе. Но как об этом узнают зрители?

— Вечером все будет совсем иначе. Проявите капельку терпения…

— Да я был само терпение, — возразил обиженный автор, — но больше молчать не намерен! Моя беда в том, что я ошибочно считал Лоуренса Фаэторна хорошим актером…

— Он великолепный актер, — лояльно заметил Николас. — Он держит в голове более пятидесяти ролей…

— Жаль, что там нет места для роли короля Ричарда!

— Мистер Бартоломью…

— Я немедленно должен поговорить с ним!

— Это невозможно.

— Отведите меня к нему, Николас!

— Исключено.

— Я хотел бы обсудить все с ним лично!

— Позже.

— Я требую!!!

Но это требование, прозвучавшее скорее как стон, осталось без ответа. Понимая, что разгневанный автор только добавляет волнения, Николас решил увести его со двора. Роджер Бартоломью и глазом не успел моргнуть, как суфлер уже препроводил его в кабинет, усадил в мягкое кресло и плеснул пинту хереса. А Николас тем временем вливал ему в уши елей из хвалебных слов и утешений, и драматург потихоньку смягчился.